Я заглушил двигатель, и наступила тишина, нарушаемая лишь ветром, гуляющим между холмов. Выйдя из машины в это августовское утро 2021 года, я окинул взглядом крутой подъём — он сам по себе не представлял непреодолимых сложностей для внедорожника, но дорога… Дорога была размыта. Даже не так. Местами она была смыта начисто, будто ножом вырезана из ландшафта, видимо ещё весенними паводками. Впрочем, последний раз я стоял именно здесь ровно пять лет назад — в августе 2016 года. За пять лет природа Кольского полуострова способна многое изменить: тундровые почвы легко поддаются эрозии; талые воды, устремляясь к морю, прокладывают новые русла; арктический ветер, не встречая преград, перемешивает камни и песок. Чего уж говорить о грунтовой дороге, которая и в лучшие времена была лишь условным намёком на цивилизацию в этом диком краю.
В августе на Кольском полуострове уже начинается осень — та особая, северная осень, которая приходит не с опадающими листьями, а с изменением света. Но это утро выдалось удивительно ясным: над головой раскинулось бездонное голубое небо, по которому, будто кистью импрессиониста, были размазаны белые облака. Солнце, низко висящее над горизонтом даже в полдень, уже в девять утра косыми лучами выхватывало из тундры каждую травинку, каждый камешек, создавая резкие тени и блики. Ветер, не утихающий ни на минуту, трепал одежду и заставлял прищуриваться. Сегодня сама природа стала помехой для фотографа: низкое солнце било в объектив, создавая засветы, а порывы ветра толкали под руку, смазывая кадр на длинных фокусных расстояниях. Но разве импрессиониста могут остановить такие мелочи? Для того, кто ищет не документальную точность, а эмоциональный отклик света и формы, ветер и контровой свет — не помеха, а соавторы.
Я наконец-то решился поехать туда. Десять лет я носил в себе этот образ — чёрно-белые фотографии батареи у мыса, сделанные ещё советскими военными фотографами, современные снимки туристов с их яркими куртками на фоне ржавых стволов. Я читал мемуары артиллеристов, изучал карты береговой обороны Заполярья, вникал в историю этого места — укрепрайона, прикрывавшего не военные объекты, а рыболовецкий колхоз в Териберке. Именно он в тяжёлые военные годы снабжал рыбой не только Мурманск, но и всю страну — треской, пикшей, мойвой, выловленной в богатых водах Баренцева моря. От того колхоза сейчас осталось лишь корабельное кладбище у берега да морская рыбалка для богатеев, приезжающих сюда на джипах из Мурманска. Но батарея, построенная для защиты этого труда, дающего хлеб насущный советским людям, осталась. И я был полон решимости увидеть собственными глазами то место, в котором застыла история великой страны. Страны этой, впрочем, уже нет. Это не политическое заявление, просто констатация факта, подобно тому, как констатируют исчезновение древних цивилизаций. История не стирается, но государства уходят, оставляя после себя камни, документы и воспоминания тех, кто служил под их флагами.
Я припарковал автомобиль у Песчаного озера — небольшого водоёма, в котором отражалось небо цвета лазури и, вытащив из рюкзака камеру, перекинул ремень через плечо. Это была моя первая полнокадровая камера, и я рассчитывал полностью реализовать её технический потенциал. Свобода движений, полный контроль над экспозицией — именно поэтому я предпочитаю снимать в ручном режиме, особенно в таких условиях, где автоматика часто ошибается, пытаясь «улучшить» суровую красоту северного пейзажа.
Итак, я двинулся по размытой дороге пешком. К моему маршруту добавилось всего полкилометра, правда надо было подняться метров на сто по склону, покрытому валунами и низкорослыми кустиками. Как человек ленивый от природы, я предполагал преодолеть подъём на машине, рассчитывая на полный привод и внедорожные шины. Но ничего не попишешь — природа распорядилась иначе. Шипованная трость, которую я предусмотрительно захватил, заменила мне сразу все четыре колеса. Её стальной наконечник давал мне надёжную опору на скользких участках.
Батарейное озеро и водопад я уже видел пять лет назад — тогда я дошёл только до этого рубежа, не решившись продолжить путь дальше. За эти годы здесь ничего не изменилось: вода по-прежнему низвергалась с уступа в небольшое ущелье, устремляясь в Северный Ледовитый океан, а на поверхности озера дрожали отражения белоснежных облаков. Стоило передохнуть на знакомом месте, выпить глоток тёплого чая из термоса, собраться с мыслями. Дальше я шёл в неизвестность — за водопадом начиналась тропа, едва угадываемая среди камней, ведущая к самой батарее. Именно там, за поворотом холма, скрывалось то, ради чего я проделал этот путь.
Тропинка на карте уверенно пересекала реку — тонкая синяя линия, прочерченная без малейших колебаний. Но реальность оказалась иной: передо мной бурлил ледяной поток, несущий к морю кристально чистую воду. Прыгать по мокрым, скользким камням большого желания не было — один неверный шаг, и камера, и рюкзак, и я сам окажемся в ледяной воде. Несмертельно, но поход мой на этом скорее всего закончится. Я наугад пошёл вдоль берега, внимательно вглядываясь в русло, надеясь обнаружить брод или мост. Вскоре убедился, что вариантов у меня не много. Скалы с моей стороны прижимались вплотную к реке, делая обход невозможным. На обратном пути я нашёл тропинку, которая шла по краю скал и пряталась среди камней. Но сейчас у меня оставалось три пути.
Самый очевидный — вернуться. Развернуться, пройти обратно полтора километра, сесть в машину и уехать. Безопасно, разумно, практично. Но когда я снова приеду сюда? Неизвестно. Расстояние от Москвы до этих мест — более двух тысяч километров; время, отпущенное на поездку, ограничено; обстоятельства жизни непредсказуемы. Эта мысль, как выяснилось позже, стала пророческой — я действительно больше никогда не возвращался на этот мыс. Второй вариант — перейти реку вброд. Идея так себе. Река в тундре — не парное молоко: даже в августе её температура едва превышает пять градусов, а на дне скользкие и острые камни, способные подсечь ногу в любой момент. Третий вариант — дряхлое бревно, перекинутое между берегами напротив того места, где я остановился. Оно лежало здесь, видимо, годами — кто-то из туристов или местных жителей когда-то перетащил его сюда, создав импровизированный мост. Бревно было тёмным от времени, местами покрыто мхом, с трещинами, уходящими глубоко в древесину. Оно выглядело хрупким, но в то же время — единственным реальным шансом.
Детерминизм… Почему именно это слово пришло мне в голову когда я стоял на берегу ледяной реки? Правда ли, что наш текущий момент бытия обусловлен всеми решениями, которые мы принимаем в жизни — как значительными, так и мимолётными? В 1990 году я спускался на эскалаторе на станцию метро «Крещатик» в Киеве. Город был ещё советским, но на стенах уже висели рекламные плакаты — предвестники коренных перемен. Услышав шум приближающегося поезда, я задумался: «Побежать или подождать следующего?» В то время даже в Киеве интервалы поездов не превышали пяти минут, и никакого смысла скакать по ступеням не было. Да и спешить мне было некуда — туристический поезд отходил только ночью, и времени было более чем достаточно. Но все эти рациональные мысли пришли мне в голову уже после того, как я, подчинившись какому-то внутреннему импульсу, запрыгнул в закрывающиеся двери вагона и перевёл дух. Да, я побежал. Момент принятия решения длится порой мгновение — меньше секунды между импульсом и действием. Но вызываемые этим решением события могут преследовать человека до конца жизни. Бег по эскалатору круто изменил мою жизненную траекторию, сдвинув её на каких-то пять минут. Прошёл уже тридцать один год с этого момента, но сейчас я стою у бурной холодной реки именно потому, что тогда побежал и успел на ТОТ поезд в метро. Одно мгновение — и последовательность событий запущена. Остаётся лишь риторический вопрос: а что если бы я не побежал? Но история не терпит сослагательного наклонения.
Впрочем, стоило поторопиться и на этот раз. Ещё два-три часа, и это место, кажущееся сейчас диким и безлюдным, наполнится туристами — группами с гидами, семьями с детьми, блогерами с дронами. Смотреть на них у меня не было никакого желания. Я приехал сюда рано утром не для того, чтобы делиться пространством с толпой, а чтобы остаться наедине с историей, с камнями, с ветром. Сняв камеру с плеча, я аккуратно укутал её в полиэтиленовый пакет — старая привычка фотографа, пережившего не один дождь в горах, — и убрал в рюкзак. Закинул его на спину и застегнул, а затем утянул все лямки и ремни как положено, чтобы груз не сбивался при движении и не мешал сохранять равновесие.
Трость была слишком короткой, чтобы опираться на неё на бревне, она лишь мешала бы, цепляясь за древесину. Поэтому я просто закинул её на другой берег. Лёгкое движение руки, и стальной наконечник глухо стукнул о камни. Этот жест стал для меня символом принятия решения: назад пути нет, вперёд — единственный вариант. Я ступил на бревно.
«Идёт бычок, качается…» Этот детский стишок звучал у меня в голове, пока я ловил равновесие над ледяным потоком, стараясь не поскользнуться на старом бревне, трещавшем и качавшимся под моим весом. Каждый шаг требовал концентрации: взгляд устремлён вперёд, на противоположный берег; тело слегка наклонено вперёд; руки расставлены для баланса. Внизу, в метре от ступней, бурлила ледяная вода. Один неверный шаг — и всё. В смысле конец путешествия. Но страх отступил перед необходимостью: я уже сделал выбор, и теперь оставалось только довести его до конца. Два шага. Пять. Десять. И вот — твёрдая земля под ногами.
Аплодисментов не было, но ожидаемой здесь тишины тоже. В ушах свистел ветер, срывающийся с гребней холмов; в небе кричали чайки, обучая молодняк пилотажу над морем — резкие повороты, стремительные пикирования, взмывания к облакам; где-то внизу, за холмом, рокотал прибой сурового Баренцева моря, несущий с севера вечную песню ледяного океана. Поднимаясь по гладким, отполированным веками камням, я не раз убедился в том, что правильно взял трость с собой — теперь она снова была в руках, и её закалённый наконечник надёжно впивался в камень, давая опору там, где нога скользила. Если бы не она, мне пришлось бы большую часть пути передвигаться на четвереньках, цепляясь за шаткие камни и редкие кустики карликовой берёзы.
Поднявшись наверх, я распрямил спину, чтобы отдышаться после подъёма. Сердце билось на максимальной частоте, в висках пульсировала кровь — смесь физического напряжения и внутреннего возбуждения. Перед моими глазами открылось каменистое плато, простирающееся до самого обрыва. И я увидел их. Четыре маленьких пушки, нацеленные в бескрайний Ледовитый океан — в ту далёкую полосу горизонта, где небо сливалось с водой.
Впрочем, они не были маленькими. Открывшиеся мне просторы скрадывали расстояние, обманывая восприятие. До батареи было ещё добрых полкилометра по камням и трещинам, заросшим мхом, но теперь я знал: я пришёл на место, которое словно ждало меня все эти годы. Ржавые стволы, овеваемые северными ветрами и солью моря, стояли в своих щитах, устремлённые на запад — туда, откуда в 1941–1944 годах могла прийти опасность, угрожающая не военным базам, а простому труду рыбаков, кормивших страну. Никаких мемориальных досок, никаких ограждений — только ветер, камни и молчаливые свидетели истории. Я достал камеру, снял защитный пакет и начал снимать — не спеша, методично, как всегда: сначала общие планы, затем детали — ржавчину на затворе, надписи на лафете, следы времени на металле. Низкое солнце рисовало длинные тени, подчёркивая фактуру ржавчины; ветер колыхал траву у основания орудий, добавляя кадру жизни. Импрессионист не борется с природой — он принимает её условия как дар.
Стоя у орудия, я думал о тех, кто служил на этой батарее. Сколько им было? Двадцать лет? Полярная ночь, арктические морозы и обстрелы. Многие видели всё это впервые в жизни, но они стояли здесь, чтобы труд рыбаков не был уничтожен вражескими рейдерами и подводными лодками. Они верили в то, за что сражались. И их решения — остаться на посту, зарядить орудие, поднять снаряд — определяли не только их собственную судьбу, но и судьбу тысяч людей, получавших в те годы кусок хлеба с рыбой.
Задумывались ли мы когда-нибудь о том, какую ответственность несём за свои решения. Решения, которые влияют не только на нашу собственною жизнь, но и на жизни других людей? Мы склонны думать, что каждый человек принимает самостоятельные решения, и это верно. Но эти решения переплетаются в сложнейшую сеть причин и следствий, где поступок одного становится точкой отсчёта для судьбы другого. Тот, кто в служил на этой батарее и вернулся домой, возможно, стал чьим-то отцом, и воспитанный им ребёнок, в свою очередь, повлиял на десятки жизней. Тот, кто сегодня решит остановиться и помочь незнакомцу на дороге, может изменить чей-то день, а иногда и жизнь. Мы редко осознаём масштаб последствий даже самых простых поступков.
И всё же ответственность за чужие решения — иллюзия. Мы не можем контролировать выбор других людей, равно как и они — наш. Но мы несём ответственность за то, как наши решения влияют на окружающих. Выбор молчать, когда нужно сказать правду; выбор помочь, когда легче пройти мимо; выбор рискнуть ради важной цели — все эти решения создают реальность не только для нас, но и для тех, кто окажется в области их действия. Детерминизм не отменяет свободы воли — он лишь напоминает: каждое мгновение выбора имеет вес. И когда мы стоим на краю реки, глядя на хрупкое бревно, мы не просто решаем — перейти или вернуться. Мы создаём новую реальность и новую последовательность событий.
Эти и другие фотографии в полном размере здесь.
ℬℱ
