Счастье детства — в беззаботности, но лёгкость бытия стирает память. Яркими и контрастными воспоминания делают лишь экстремальные ситуации, а мамины пирожки и разливное молоко превращают прошлое в непроницаемый розово-кисельный туман.
Моё детство — это ясли, буровая вышка, детский сад. Я вырос в маленьком рабочем посёлке одного предприятия, где все знали всех. День города у нас отмечали задолго до того, как это стало общим трендом.
Родители пропадали в командировках — от Семипалатинска до Земли Франца-Иосифа, которую они называли коротко и загадочно: ЗЭФЭИ. Где это, я узнал гораздо позже, а что именно там делал отец, не знаю и поныне. В нашем посёлке стоит памятник, каких мало: мемориал «Солдатам холодной войны». На нём нет имён, только названия городов, звучащие как шаманские заклинания: Учкудук, Заравшан, Харабали, Навои… Продолжать не стану, чтобы ненароком не вызвать призрак коммунизма.
Самое яркое воспоминание — лето перед школой. Август, двадцать третье, мне семь. Отец после очередной командировки уехал в Кремль за Орденом Ленина, у мамы день рождения. Стол ломится от мантов, рыбного пирога, жареной курицы и оливье.
А напротив, в недостроенной пятиэтажке, идет бой «наших» с «немцами». Дворов в поселке не было, жили мы дружно, поэтому враждующие стороны определялись считалкой: «Вышел немец из тумана…». Бои шли честно — сдаваться без боя считалось позором.
Пули, самодельные, из нарезанной проволоки, свистели в воздухе, отскакивали от кирпичных стен. Их рикошетное жужжание делало пальбу почти киношной. Я занял идеальную позицию за штабелем бордюрных плит: укрытие надежное, а в щели можно стрелять, не высовываясь. Фланг прикрыт.
Наши начали теснить врага, и я решил сменить огневую точку. Прыжок, второй, третий… Нога в сандалете скользит по гладкой, твёрдой поверхности и проваливается между плитами. Тело ищет опору, и в следующую секунду я уже сижу на холодном бетоне. Тяжелая плита подается вперед и… Веселый хруст детских костей становится последним звуком битвы. Ничья.
«Наши» братаются с «немцами», и общими усилиями высвобождают ногу раненого бойца из каменного плена.
Боли не было, был только леденящий ужас от мысли о предстоящем разговоре с родителями. Зато на всю жизнь запомнился диалог с хирургом Рычаговым: я умолял рыжебородого доктора ампутировать мне ногу исключительно под наркозом. Все его уверения, что резать он ничего не собирается, разбивались о мой главный аргумент. Всего месяц назад этот же человек, усыпив меня газом, предательски вырезал аппендикс, вспоров мой детский живот. Ногу в итоге спасли, но в первое сентября я пошел с клюкой вместо букета. В конце октября.
Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, что у меня целы глаза и пальцы на руках, а череп не пробит во время велосипедных салочек. И всё же — это было по-настоящему счастливое детство.
//ℬℱ
