Я люблю музыку. Слушаю её в машине, на работе, иногда просто сидя в кресле с чашечкой кофе, но совершенно по дилетантски. Моя классификация всего звучащего примитивна до предела: «нравится» или «не нравится». Конечно, я безошибочно отличу бодрый электросвинг Кэро Эмеральд от огненного рокабилли Имельды Мэй так же легко, как услышу пропасть между Самантой Фиш с её гитарными переборами корневого рока и изысканной электронно-ретро-театральностью Софи Элис Бекстор, чьи винтажные мотивы переплетаются в ироничном калейдоскопе с современными битами. Но на этом мои познания практически заканчиваются. Поэтому всё, что написано ниже — это сугубо личные ощущения человека, слушающего музыку сердцем, а не анализирующего ее умом. Никакой науки, только субъективное восприятие.
Поводом же для этих размышлений стал случайный клик — песня «Bring Me to Life». Но не знакомая до боли оригинальная версия Evanescence в исполнении Эми Ли, а кавер. Его спела Робин Адель Андерсон, и хотя записан он был несколько лет назад, наткнулся я на него лишь недавно. Этот контраст — знакомые слова и мелодия, но в совершенно иной звуковой одежде заставил задуматься о самой природе каверов. Что это такое? Ведь в изобразительном искусстве никто не перерисовывает «Мону Лизу», чтобы выставить копию рядом с оригиналом как самостоятельное произведение. Картина материальна. Мы видим настоящий холст, мазки конкретного художника, оцениваем его мастерство и замысел в этом уникальном, застывшем воплощении. Её можно скопировать, подделать, но оригинал остается единственным и неизменным. Музыка же эфемерна. Партитура и текст стихов напоминают чертеж, инструкцию по сборке модели. Сама песня как художественное произведение рождается только в момент звучания, когда в неё вдыхает жизнь конкретный исполнитель со своим голосом, своей интонацией, своей энергетикой. Мы слышим не абстрактную «песню», мы слышим «этого» певца или певицу, исполняющих её «здесь и сейчас». Именно этот миг звучания и есть объект искусства.
Возможно, именно в этой эфемерной природе музыки кроется разгадка феномена, когда каверы не просто существуют, а затмевают оригинал. Кто сейчас вспомнит, что душераздирающий хит Уитни Хьюстон «I Will Always Love You» был нежной балладой Долли Партон? Что задорный «Painter man» от Boney M — это перепев куда менее известной песни? Или что мегахит дискотек конца 80-х «In the Army Now» в исполнении Status Quo изначально был антивоенной песней братьев Bolland из Нидерландов? Эти и подобные им каверы стали каноническими, они живут своей жизнью, часто полностью отрываясь от корней. Исполнитель не просто копирует, он переосмысливает, находит в чужом материале что-то свое, созвучное его времени и его аудитории.
Каверы — это еще и мост между эпохами. Особенно ярко это видно в джазе, где стандарты — не более чем основа репертуара. «Summertime», «Fly Me to the Moon» или «Moon river» – эти песни пели и играли тысячи раз, и каждый раз это было новое прочтение, адаптация под стиль эпохи, под индивидуальность музыканта. Кавер здесь — не вторичность, а традиция, живой диалог поколений. Современный проект Postmodern Jukebox довел эту идею до абсолюта, став настоящим музыкальным автоматом времени. Эта группа берёт современные поп- и рок-хиты и переодевает их в наряды ретро-стилей – свинг, джаз, ду-воп, соул 60-х. Получается парадокс: знакомая песня звучит одновременно и как нечто абсолютно новое, и как что-то давно забытое, родное. Это игра, но игра гениальная, раскрывающая универсальность хорошей мелодии и текста, их способность жить в разных измерениях. Может быть когда-нибудь я подробнее напишу о группе PMJ и её создателе Скотте Брэдли, сейчас же я упомянул о ней, потому что именно с неё началась вокальная карьера Робин Адель Андерсон, и моё знакомство с миром каверов.
Что же такое кавер или кавер-версия. Согласно словарному определению — «это известная авторская музыкальная композиция в исполнении другого музыкального коллектива или исполнителя, а также новая обработка или исполнение музыкального произведения, которое уже было записано ранее другим исполнителем»¹. Но кавер — это не просто перепевка и даже не стилистическая перелицовка. Часто это глубоко личная интерпретация, попытка исполнителя донести «свое» видение песни. Взять бесчисленные версии «Fever» или «Why Don’t You Do Right». От томного шепота Пегги Ли до хрипловатой чувственности Эллы Фицджеральд, от блюзовой меланхолии до дерзкого рока — каждая певица вкладывает в эти слова свою историю, свою боль, свою страсть. Это уже не просто исполнение, это исповедь через чужой текст. Или другой аспект — смена гендерной перспективы. Когда Тара Луис поет «Bye, Bye, Bye» от NSYNC, это уже не мальчишечья бравада, а женская решительность, ирония или даже грусть. Текст обретает новые, порой неожиданные, оттенки. Иногда каверы и вовсе демонстрируют диалектические противоположности восприятия. Как ещё можно сравнить зажигательный дискохит Quisaz Баккары с чувственным исполнением Сары Монтьель. Да никак! Оба они хороши, но каждый в своём месте, времени и настроении. А есть ещё и глобальные поэтические трансформации, связанные, по-видимому, с национальными или идеологическими особенностями восприятия. Ну, например, исполнение песни в фильме «Генералы песчаных карьеров» в обработке Юрия Цейтлина или «Паломничество» Ариэля Рамиреса, перелетевшее «Жаворонком» Поля Мариа из Аргентины через Францию в Советский Союз.
И вот, теперь я услышал «Bring Me to Life» в исполнении Робин Адель Андерсон… Я большой поклонник оригинала Эми Ли. Её готический вокал, идущий, кажется, из каких-то глубинных слоёв души, драйв рок-гитар, дополненный мужским голосом — для меня это эталон исполнения. И когда я услышал свинговую версию Андерсон, сначала она буквально резанула слух. Знакомый призыв «Wake me up!» в обрамлении контрабаса, тромбона и легкомысленного свингового ритма показался почти кощунственным. Где драма? Где отчаяние? Но потом… Потом я позволил этому каверу существовать отдельно. Робин Адель Андерсон (исполнившая, кстати, множество каверов и с PostModern Jukebox, и с другими группами) не пыталась скопировать Эми Ли. Она взяла песню и пропустила ее через призму своего таланта, эстетики в стиле PMJ, придав ей ироничную легкость, почти цирковую театральность. Это не лучше и не хуже. Это «другое». И мое первоначальное отторжение было лишь следствием глубокой привязанности к оригиналу. Кавер требовал забыть о нем, воспринимать песню как новую. И лишь тогда он открылся — как виртуозная, изящная, хоть и совершенно иная по духу, интерпретация. Хотя признаюсь, только в этом единственном случае реакция была столь острой.
Так что же в итоге? Да или нет? Хорош кавер или плох? Увы, ответ лежит исключительно в плоскости вкусовщины. Нет объективного мерила. Один услышит в кавере свежесть и талантливую переработку, другой – кощунственное искажение оригинала, который и сам мог быть просто более ранним кавером. Третий скажет: «Было громко и драйвово, а стало какое-то веселенькое. Это не моё». И каждый будет по-своему прав. Потому что музыка живет в момент ее встречи со слушателем. И кавер — это особый вид такой встречи, когда твои уши и сердце должны заново открыться хорошо известной, но вдруг ставшей такой незнакомой, песне. Получится ли? Зависит только от нас. И от магии, сотворенной исполнителем в этот единственный, эфемерный момент звучания. //BF
P. S.
К сожалению мне не удалось побывать лично на концерте группы Evanescence. Увидеть и услышать вживую Робин Адель Андерсон тоже вряд ли когда-нибудь удастся, поэтому фотографии к статье взяты из публичных источников, имеют лицензию creative common и снабжены необходимой атрибуцией.
1 — Словарь иностранных слов русского языка : [100 000 слов и выражений : 12+] / [сост.] Егорова Т. В. — Москва : Аделант, 2014. — 799с.
