Осень окончательно раскисла, заплакала колючими холодными дождями, смывая последние следы бабьего лета. Каждое её рыдание у подоконника напоминало о неминуемом: скоро её сменит настоящая хозяйка — зима с её бескомпромиссной темнотой, удушающим снегом и безразличным морозом. Мои отношения с ней всегда были сложными, натянутыми, как струна, готовая лопнуть от первого же порыва ветра.
Мы часто говорим «майский ветерок», ласково и нежно, или «июньский дождик», с лёгкой, прощающей улыбкой. Но я ни разу не слышал, чтобы кто-то сказал «февральская метелька» или «лютенькая стужка». Нет, к зиме мы применяем слова с твёрдыми, колючими согласными: мороз, стужа, вьюга, гололёд. Слова-удары, слова-обвинения. Я не люблю холод и снег. Не люблю этот многослойный кокон из одежды, в котором движешься, как матрешка, неуклюже и тяжело. Не люблю зимнюю обувь — эти громоздкие, вечно мокрые сапоги у порога, символ вынужденного компромисса с природой.
Иногда я думаю: как повезло тем, кто родился летом. Их день рождения — это всегда возможность, открытая дверь. Можно поехать куда угодно, даже в заполярье, и везде он будет тёплым, зелёным, принимающим. А что делать мне, рождённому в феврале? Отмечать свой праздник в коконе, под завывание ветра за стеклом, чувствуя, как самый личный день года насильно вписан в самый суровый, самый безличный месяц. Какие чувства может вызвать зима, если отбросить навязанный с детства новогодний антураж? Холод. Темнота. Желание сжаться, свернуться калачиком, спрятаться. Хочется горячего чая и тёплого одеяла, а не сборов на пленэр с окоченевшими пальцами и заиндевелым объективом.
Но ведь и у зимы есть своя правда. Её открываешь не сразу, а лишь когда перестаёшь с ней бороться и начинаешь наблюдать. Импрессионист найдёт свет и зимой. Он разглядит не унылую серость, а бесконечную градацию оттенков белого: фиалковый в тенях, нежно-розовый на закате, ослепительно-золотой в искрящемся на солнце инее. Достаточно посмотреть на картины Генри Твахтмана, этого американского поэта зимнего настроения. Его зима — не ледяной кошмар, а тихое, меланхоличное умиротворение. Снег у него мягко поглощает звуки, окутывая мир ватным, безмятежным покоем.
Деревья, одетые в иней, превращаются в хрупкое кружево, а замёрзший ручей — в извилистую серебряную нить, вшитую в белую парчу сугробов.
Одна проблема: в городе такой зимы нет. В городе она грязна, суетлива и агрессивна. Она — перекопанный снег, грязно-бурая каша на тротуарах, слякоть от колёс и вечная спешка людей, кутающихся в пальто. Её красоту уродует цивилизация, превращая в проблему коммунального хозяйства. Только вдали от людей, за городской чертой, зима может, наконец, сбросить маску суровой сварливщицы и показать свою истинную, белоснежную и безмолвную красоту. Там, где её не тревожат, она величественна и чиста.
И вот парадокс: даже сейчас, спустя много лет, глядя на свои же зимние фотографии, я ловлю себя на странном чувстве. Сквозь годы до меня доносится не озноб и не раздражение того дня, когда они были сделаны. Нет. Я смотрю на снимок заснеженного леса, на ветви, отягощённые пухлыми шапками снега, на синеватую тень, лёгшую на поляну, и чувствую умиротворение. Ту самую тишину, которую дарит только зима, настоящая, дикая, никуда не спешащая. Возможно, наши взаимоотношения с зимой — это долгий путь от конфронтации к примирению. От борьбы — к созерцанию.
И в этом перемирии есть своя, особая, горьковатая мудрость.
ℬℱ
